В газете «Шадринские епархиальные ведомости» № 8 (62) помещены статья о событиях из жизни Далматовской обители, ответ духовника епархии, наместника Далматовского монастыря игумена Варнавы (Аверьянова) на вопрос читателя, текст его выступления на региональном круглом столе для монашествующих УрФО и статья инока Евфросина (Буняшина) о традициях гостеприимства
В очередном номере газеты «Шадринские епархиальные ведомости» за август 2026 г. на стр. 2 в разделе «новости епархии» помещена заметка о событиях из жизни Далматовской обители, озаглавленная «Артефакты Далматовского монастыря».
На стр. 7 в разделе «традиции трапезы со смыслом» помещена статья насельника Далматовской обители инока Евфросина (Буняшина) под заглавием «РУССКИЙ ВКУС: почему мы до сих пор любим «бабушкины» блюда».
На стр. 4 в разделе «письма читателей» под заглавием «Вопрос священнику» помещён ответ духовника Шадринской епархии, наместника Успенского Далматовского мужского монастыря игумена Варнавы (Аверьянова) на вопрос читателя газеты:
Добрейшего Вам дня, отец Варнава! Расскажите, пожалуйста, как правильно молиться? Еще недавно читал, что не всем мирянам благословляется «творение Иисусовой молитвы» и что такая молитва для монахов, а не обывателей, если я правильно понял. И неправильное её «творение» мирянами напротив может навредить им. Разъясните прошу этот момент. И чем вообще монастырская молитва отличается от молитв мирян?
С уважением, Андрей Витальевич.
Здравствуйте, уважаемый Андрей Витальевич!
Ясный ответ на ваш вопрос содержится в Евангелии от Луки: «Случилось, что когда Он в одном месте молился, и перестал, один из учеников Его сказал Ему: Господи! научи нас молиться, как и Иоанн научил учеников своих. Он сказал им: когда молитесь, говорите: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный подавай нам на каждый день; и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого» (Лк. 11:1-4). Спаситель преподаёт Своим ученикам, а в их лице – и всем верующим «молитву Господню» как образец всякой молитвы. Это означает, что хотя мы и можем молиться своими словами, но такой образ молитвы всё же несовершенный и намного уступает молитве церковной. Иначе зачем было бы апостолам просить своего Божественного Учителя научить их молиться.
Евангелист Матфей, также приводя слова молитвы «Отче наш», добавляет ещё и наставления Спасителя относительно того, как правильно молиться (Мф. 6:5-8). То есть именно то, о чём вы и спрашиваете. «Иисус Христос, – комментирует слова Священного Писания проф. Д. П. Боголепов, – дает два наставления: во-первых, что не следует, молясь, стараться показать себя перед людьми молящимся и тем прославиться от них (Мф. 6:5-6); во-вторых, что молитва не должна быть пустая, бездушная, в которой отсутствие теплоты чувства и вообще всякого душевного содержания прикрывалось бы многословием (Мф. 6:7-8). Так как означенное наставление говорит не о краткости молитвы собственно, а о том, чтобы последняя была деятельностью души нашей, молитвенным возбуждением сил нашего духа к Богу в верующем уповании на Него, то и «молитва Господня» есть образец не краткой только молитвы, в противоположность многословной молитве язычников, но молитвы истинно-христианской во всех отношениях: в ней коротко и во всей полноте выражается все то, как и о чем христианин может и должен просить Бога; она обнимает все потребности и нужды человека в то же время определяет должную в христианской молитве последовательность прошений».
Одной из наиболее кратких и ёмких молитв считается также молитва Иисусова. По краткости её удобно можно произносить в любом месте и в любое время. Поскольку в отличие от мирян, развлекаемых различными житейскими попечениями, монашествующие по преимуществу призваны иметь постоянное памятование о Боге, то и творение Иисусовой молитвы считается по преимуществу монашеским деланием. Я пишу «по преимуществу», поскольку молиться должны все верующие, а не только монашествующие. Недоразумение как раз и возникает именно из-за того, что «обыватели», как вы выражаетесь, считают, что они как бы «не имеют права» творить Иисусову молитву. Таким образом Иисусова молитва начинает неправильно восприниматься ими как некое «заклинание», которое не каждому под силу. Это в корне не верно. Молитва – не «заклинание», не технология. По определению святителя Московского Филарета (Дроздова), данному им в «Катехизисе», молитва – «это возношение ума и сердца к Богу, являемое благоговейным словом человека к Богу».
Опасения, о которых вы пишите, что неправильное творение Иисусовой молитвы мирянами может навредить им, действительно, имеют под собой основания. Но «неправильность» эта связана не с тем, что молитву Иисусову «имеют право» творить только монахи, а именно с самим отношением к молитве – не важно монаха или мирянина. Мы все помним наставление прп. Серафима Саровского, что целью христианской жизни является стяжание Духа Святого. Молитва, по словам святого, есть лишь одно из средств для достижения этой цели. Так вот, если Иисусова молитва воспринимается не так, а либо как самоцель, либо как цель получения каких-то «духовных даров» или особых переживаний, либо как способ превозношения над другими, либо как некая технология (например, особенный способ дыхания), обеспечивающая гарантированный результат в духовной жизни, то всё это, действительно, представляет серьёзную опасность равно как для мирянина, так и для монаха.
Любая молитва, и Иисусова молитва в том числе, может быть либо устной (произносимой устами), либо сердечной (когда слова молитвы проникают в «сердечную область» человека, творятся не устами только, но и сердцем), либо умной (творимой умом при сочувствии сердца). Новоначальный по необходимости начинает с молитвы устной (даже если он произносит слова молитвы «про себя», а не вслух). Попытка побыстрее «перескочить» на следующий этап есть свидетельство горестного самообольщения и забвения покаянного характера Иисусовой молитвы, в которой делатель её просит Господа лишь о помиловании, а не о каких-либо «дарах» или «состояниях». Именно от такого неправильного творения Иисусовой молитвы и предостерегают святые отцы.
В целом же, монастырская молитва от молитв мирян ничем не отличается, разве что определённой церковным уставом продолжительностью.
На стр. 6 в разделе «жизнь епархии» помещён текст доклада наместника Успенского Далматовского мужского монастыря игумена Варнавы (Аверьянова) под заглавием «От чего призван отречься современный монах» на Региональном круглом столе для монашествующих епархий Уральского федерального округа «Практическое исполнение монашеских обетов в условиях современности» (г. Екатеринбург, 13 августа 2026 г.):
Чтобы уяснить, имеется ли какая-то особенность отречения от мира именно современных монашествующих, следует сначала разобраться, от чего же призван отречься монах.
Но прежде чем начать говорить об отречении, упоминаемом в чине монашеского пострига, нельзя не вспомнить ещё об одном отречении, бывшем для постригаемого ранее, а именно, отречении в чине оглашения, предшествующем Таинству св. Крещения. Как соотносятся между собой эти два отречения?
Напомним, что происходит во время оглашения, как об этом сказано в требнике: «Обращает священник крещаемого на запад, раздетого и с поднятыми руками, и спрашивает: Отрекаешься ли от сатаны, и от всех дел его, и от всех ангелов его, и от всего служения его, и от всей гордыни его? И отвечает оглашаемый, или восприемник его, говоря: Отрекаюсь. Снова спрашивает священник крещаемого: Отрекся ли [или отреклась ли] от сатаны? И отвечает оглашаемый или восприемник его: Отрекся [или отреклась]. Затем говорит священник: И дунь и плюнь на него!».
В «последовании же малого образа, еже есть мантия» читаем: «Вопрошает [постригающий]: Отрицаеши ли ся мира и сущих в мире по заповеди Господней? Отвещает [постригаемый или постригаемая]: Ей, честный отче».
Какова заповедь Господня, на которую прямо указывает чин пострига? «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24).
Таким образом, в приведённых текстах упоминается об отречении от сатаны, от мира, и от себя самого. Едва ли можно усомниться, что везде речь идёт в принципе об одном и том же – о грехе и диаволе, как его источнике. Апостол Иоанн говорит: «весь мир лежит во зле» (1 Ин. 5:19). Толкователи этого стиха поясняют: «мир боговраждебный обнимает прежде всего «князя мира сего» (Ин. 12:31) и чад его, особенно лжеучителей и антихристов, о которых говорил Апостол (1 Ин. 2:18-19, 22-23, 4:2-8), а также тех, которые следуют похотям мира (1 Ин. 2:15-16). Всего этого должны быть чужды истинные христиане, как рожденные от Бога» (Толковая Библия А. П. Лопухина).
Итак, мир, от которого следует отречься верующему, есть, собственно говоря, греховное начало или состояние. По слову апостола Иоанна Богослова: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек» (1 Ин. 2:15-17). «Самое точное определение «мира» даёт прп. Исаак Сириянин: «Мир есть имя собирательное, обнимающее собой то, что называется страстями. Когда хотим назвать страсти в совокупности, называем их миром. Сказать короче – мир есть плотское житие и мудрование плоти, поскольку христианин не исполняет требования – жить во плоти, но не по плоти» (Слово 30)».
Тогда отречение от мира есть и отделение – то самое, о котором также говорит Дух Святой через апостола Павла: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным? Какая совместность храма Божия с идолами? Ибо вы – храм Бога живого, как сказал Бог: «вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом». «И потому выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому; и Я прииму вас»» (2 Кор. 6:14-17).
Таким образом, отречение от мира есть путь к святости, поскольку слово «святость» имеет прототип в еврейском слове «кадош», что значит, – «выделенный, отделённый». В святости есть эта составляющая, отделенность от страстей, отделенность от суеты мира.
К святости призваны не только монахи, но и все верующие православные христиане. Не случайно, все первохристиане назывались «святыми» не по достижению ещё ими этого блаженного состояния, но по предназначению к нему. Как говорит апостол Петр: «По примеру призвавшего вас Святого, и сами будьте святы во всех поступках. Ибо написано: «будьте святы, потому что Я свят»» (1 Пет. 1:15-16).
Итак, святость как отделённость, иное житие – есть предназначение всех верующих, а не только монашествующих, хотя их, по преимуществу.
Имеется ли тогда разница в отречении от мира между монашествующими и мирянами? Следуя мысли сщмч. Илариона (Троицкого), архиепископа Верейского, высказанной им, в частности, в работе «Единство идеала Христова», такой принципиальной разницы нет. «Следует признать как аксиому, – пишет он, – в качестве исходного пункта, положение: монашество не выступает с каким-то особым идеалом, отличным от идеала общехристианского. Никакого особого идеала быть вообще не может, потому что идеал Христов вечен, неизменен и бесконечен». «Отрекаясь от мира, монах никакого нового христианства не создаёт, не ставит для себя какого-то особенного идеала. Без отречения от мира, без борьбы со страстями, без аскетизма никакое духовное совершенствование невозможно».
В чём же тогда отличие монашествующих от мирян? «Все обеты монашеские, – процитируем опять-таки сщмч. Илариона, – это те же самые общехристианские обеты, потому что спасаться должны все, а для спасения необходимо отречение от мира страстей и нужна аскетическая борьба со грехом. Монахи от мирян отличаются только обетом безбрачия. Но и этот обет не вносит чего-либо нового в моральном смысле, потому что безбрачие – лишь один из путей жизни наряду с путём брачным. Оба эти пути сами по себе не делают человека святым или грешным».
Сщмч. Иларион полагал, что монашеские обеты по своей моральной сущности лишь повторяют обеты общехристианские, данные каждым при Таинстве Св. Крещения. В этом нет ничего странного, ибо и при пострижении в схиму те же самые иноческие обеты лишь «усугублением обновляются». Новое в обетах монашеских, по мнению сщмч. Илариона, со стороны формальной заключается в том, что монах «связывает себя уже особенной, сравнительно с общецерковной, дисциплиной». Эта дисциплина находит отражение в разнообразных иноческого жития уставах и правилах, от святых отцов составленных. «При общем безбрачии «иноческого жития уставы» создают особый монастырский быт. Сравнительно с бытом мирским быт монастырский есть несравненно удобнейшая форма жизни для духовного совершенствования, для спасения души».
Все вышесказанное можно резюмировать следующим образом: при одинаковости призвания к отречению от мира монашество отличается от мирского жития как акрѝвия от икономѝи. Напомним, что акрѝвия – это неукоснительное, буквальное следование церковным уставам без учёта каких-либо смягчающих обстоятельств, а икономѝя – это принцип снисхождения к человеческим немощам и слабостям в церковно-практических и пастырских вопросах. «Монашеский обет при пострижении, – приведём ещё раз высказывание сщмч. Илариона, – есть торжественно заявленная решимость серьёзно отнестись к своему званию христианина. Звание это в существе своём остаётся то же, которое было раньше, но отношение к нему меняется. <…> Живя в миру, человек про обязанности свои христианские часто забывает. <…> Грех тянет нас к себе, делает нас своими рабами. <…> Но если человек чувствует тяжесть греха, он делает усилие воли, связывает эту волю обетом» .
Современный монах, равно как и современный мирянин, должны, как и их предшественники, отречься от страстей. Ничего нового в этом нет. Страсти остались те же, законы борьбы с ним также не изменились. «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот, это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас» (Еккл. 1:9-10).
Но если расслабленность современных мирян, хоть и предосудительна, но вполне объяснима сложившейся традицией снисходительного к ним отношения именно как мирянам, то расслабленность современных монашествующих извращает сам принцип существования монашества как строгого исполнения христианских обетов.
Таким образом, если сделать вывод, возвращаясь к вынесенному в заглавие вопросу «от чего призван отречься современный монах», то, на наш взгляд, прежде всего, – от самооправдания, которое открывает дорогу расслабленности, а вслед за ней и прочим страстям.
